Фантастические повести и рассказы - Страница 200

200

Услышав звук открывающейся двери, он поднял глаза, что-то буркнул в ответ на приветствие Вертэя и, кивнув ему в сторону кресла у журнального столика, продолжал писать. Пока Вертэй усаживался, редактор закончил, аккуратно вставил ручку в роскошный прибор с серебряной дарственной табличкой в углу — такие приборы существуют исключительно для юбилейных подарков не слишком высоким руководителям — положил листок с написанным в папку, закрыл ее и убрал в ящик стола. Затем положил руки на стол перед собой, сцепил пальцы и застыл, уставившись на Вертэя. На несколько секунд в кабинете установилась полная тишина, даже слабый стук машинки из-за обитой двери затих, и стало слышно, как внизу под окнами проезжают машины, брызгая на тротуары грязной водой из под колес.

— Как вы думаете, — спросил, наконец, редактор, — зачем я пригласил вас сегодня?

У него был низкий, с хрипотцой, голос, в котором даже сейчас, в спокойной обстановке кабинета, слышался намек на одышку.

— Думаю, что это связано с моей статьей, — Вертэй старался, чтобы голос его звучал спокойно, ровно, равнодушно. Он даже не смотрел на редактора, смотрел мимо него, на настольную лампу, стараясь думать о чем-то постороннем. Черт с ней с этой статьей. Не в первый раз. И не в последний.

Редактор опустил глаза.

— Не только, — сказал он, глядя себе на руки. — Не только. Ваша последняя статья написана, я бы сказал, несколько в ином ключе, чем предыдущие. Вы извлекаете некоторые уроки из прошлого. Мне даже ненадолго — в самом начале — показалось, что вы все-таки способны научиться писать так, как надо. Во всяком случае, эта статья обеспокоила нас гораздо меньше, чем предыдущие ваши статьи. Не нас здесь, конечно — там, — он поднял вверх указательный палец, — были меньше обеспокоены.

Вертэй ничего не ответил.

— Я давно хотел переговорить с вами, — сказал редактор после некоторого молчания, — но считал раньше такую беседу преждевременной. А теперь, после этой статьи, вдруг испугался — как бы не стало слишком поздно, — он поставил руки локтями на стол, оперся подбородком на сцепленные пальцы. — Ответьте мне, пожалуйста, на один вопрос. За что вы нас так ненавидите?

На несколько секунд в кабинете повисла тишина, только машинка продолжала трудиться за дверью. Вот так разговор у нас получается, подумал Вертэй, облизнув высохшие губы.

— А из чего, собственно, вы делаете такой вывод? — спросил он. — Не слишком ли вы много домысливаете?

Редактор не стал выдерживать его взгляда, опустил глаза.

— Давайте не будем с вами притворяться, Вертэй, — сказал он. — Я знаю, что прав, вы знаете, что я знаю, и не будем терять время на дурацкие пререкания.

— Ну что ж, — тщательно подбирая слова, сказал Вертэй, — допустим, что вы правы. Но на такой вопрос нелегко ответить.

— Ну-ну, вы же отвечали и на гораздо более серьезные вопросы. Вот здесь, — редактор полез к себе в стол, достал оттуда объемистую папку и положил ее перед собой, — вот здесь у меня собраны о вас очень обширные и очень разнообразные материалы. И ваши статьи, и письма в редакции, и ответы, и рецензии, и материалы с вашей работы, и биографические сведения. И еще кое-что. В этой папке, — он похлопал ладонью по ее обложке, — о вас столько всего, что вы сами, пожалуй, столько рассказать не сумеете.

— Очень любопытно, — Вертэй слегка привстал, потянулся к папке. — Вы не разрешите взглянуть? На это самое «кое-что».

— Нет! У нас нет на это сейчас времени. Могу только сообщить, что здесь нет записей ваших телефонных разговоров, копий ваших частных писем и доносов на вас людей, которых вы считаете близкими, если это то, что вас интересует.

Все эти материалы, о которых я говорю, были собраны вполне законным путем. Я не берусь судить о том, каким человеком вы предстали бы, окажись в этой папке материалы более подробного исследования вашей личности, но и того, что в ней есть, вполне достаточно, чтобы вызвать ну, мягко говоря, беспокойство.

Я, знаете, очень любопытен, и в свое время был очень удивлен тоном ваших статей, появившихся в печати. Я не скажу, чтобы эти статьи были какими-то очень резкими или очень обличительными — иногда пропускают статьи более резкие — но в них было что-то такое, что качественно отличало их от статей других авторов. И мне захотелось узнать, что же за человек их писал, и какие чувства этим человеком двигали. Я стал следить за вами, я собирал материалы о вас. Я знал о вас очень многое уже тогда, когда вы, наверное, о моем существовании еще не подозревали. И теперь я твердо знаю, что двигало и движет вами. Это ненависть. Так я повторяю свой вопрос: за что вы нас так ненавидите?

Вертэй вздохнул и стал подниматься.

— У нас с вами, видимо, не получится беседы, — сказал он.

— Нет, у нас с вами получится беседа, черт подери! — заорал вдруг редактор, хлопнув ладонью по столу. Он ушиб ладонь и теперь тоже вскочил и махал рукой, чтобы унять боль. — Нет, у нас получится беседа! Не для того я убил на вас столько времени, чтобы вы мне тут хлопали дверью! Садитесь!

— Не орите на меня! — огрызнулся Вертэй, но все же сел. Ему вдруг расхотелось уходить, эта вспышка редактора сорвала внутри какие-то запоры, и злость, копившаяся годами, хлынула наружу. Он вдруг понял — не умом, а сердцем, всей душой — понял, что он действительно их ненавидит, что ненависть эта копится в нем уже давно и лишь иногда, совсем малыми дозами находит выход в статьях, которые он пишет. И ему захотелось выпустить ее наружу, не думая о последствиях, сказать прямо в лицо этому человеку то, что наболело в душе. Нет, теперь он не ушел бы отсюда, даже если бы редактор захотел его прогнать. Как же я мог не сознавать этого раньше? — думал он.

200